Неточные совпадения
К осени мужик порадовался на свои лозины: шесть штук принялись. На другую весну овцы обгрызли четыре лозины, и две только остались. На другую весну и эти обгрызли овцы. Одна совсем пропала, а другая справилась, стала окореняться и разрослась
деревом. Но веснам пчелы гудьмя гудели на лозине. В роевщину часто на лозину сажались рои, и мужики огребали их. Бабы и мужики часто завтракали и
спали под лозиной; а ребята лазили на нее и выламывали из нее прутья.
Приближалась осень. Листва на
деревьях уже стала
опадать на землю. Днем она шуршит
под ногами, а вечером от росы опять становится мягкой. Это позволяет охотнику подойти к зверю очень близко.
Место для своего ночлега он выбирал где-нибудь
под деревом между 2 корнями, так что дупло защищало его от ветра;
под себя он подстилал кору пробкового
дерева, на сучок где-нибудь вешал унты так, чтобы их не
спалило огнем.
Выбор места для бивака в таком лесу всегда доставляет много затруднений:
попадешь или на камни, опутанные корнями
деревьев, или на валежник, скрытый
под мхом.
В большом лесу во время непогоды всегда жутко. Та к и кажется, что именно то
дерево,
под которым
спишь,
упадет на тебя и раздавит. Несмотря на усталость, я долго не мог уснуть.
Леший бурлит до Ерофеева дня [Октября 4-го, св. Иерофия, епископа афинского, известного в народе
под именем Ерофея-Офени.], тут ему на глаза не попадайся: бесится косматый, неохота ему
спать ложиться, рыщет по лесу, ломит
деревья, гоняет зверей, но как только Ерофей-Офеня по башке лесиной его хватит, пойдет окаянный сквозь землю и
спит до Василия парийского, как весна землю парить начнет [Апреля 12-го.].
Говорит Ярило: «Ты не плачь, не тоскуй, Мать-Сыра Земля, покидаю тебя ненадолго. Не покинуть тебя на́время — сгореть тебе дотла
под моими поцелуями. Храня тебя и детей наших, убавлю я нáвремя тепла и света,
опадут на
деревьях листья, завянут травы и злаки, оденешься ты снеговым покровом, будешь спать-почивать до моего приходу… Придет время, пошлю к тебе вестницу — Весну Красну́, следом за Весною я сам приду».
Егорушка думал о бабушке, которая
спит теперь на кладбище
под вишневыми
деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку…
Мне кажется, что я не
спал, но все-таки место, где мы стоим, для меня неожиданно ново: невдалеке впереди мостик из свежих бревен,
под ним темная речка, по сторонам лес, и верхушки
дерев сонно качаются в синеве ночного неба…
Приятно и жутко
спать в саду
под деревом, прислушиваясь к ночным шопотам и шорохам…
Форейтор, ехавший кучером на телеге, нарочно оставленный обмахивать коней, для чего ему была срезана длинная зеленая ветка,
спал преспокойно
под тенью
дерева.
На Татьяну Борисовну, как выражались дворовые села Грузина, «находило» — она то убегала в лес даже в суровую осень и пропадала там по целым дням, пока, по распоряжению графа, посланные его не находили ее сидящей
под деревом в каком-то оцепенении и не доставляли домой, то забиралась в собор и по целым суткам молилась до изнеможения, и тут уже никакие посланные не в состоянии были вернуть ее в дом, пока она не
падала без чувств и ее не выносили из церкви на руках, то вдруг, выпросив у графа бутылку вина, пила и поила вином дворовых девушек, заставляла их петь песни и водить хороводы, сама принимала участие в этих забавах, вдруг задумывалась в самом их разгаре, а затем начинала неистово хохотать и хохотала до истерического припадка.
Лист шелестя
упадет с
дерева, птица пугливо затрепещет крылом, сухая хворостинка хрустнет
под ступнею зайца — все эти звуки чутко слышатся в пригнетенном, недвижном воздухе.
Надо мною звенит хвойный лес, отряхая с зеленых лап капли росы; в тени,
под деревьями, на узорных листьях папоротника сверкает серебряной парчой иней утреннего заморозка. Порыжевшая трава примята дождями, склоненные к земле стебли неподвижны, но когда на них
падает светлый луч — заметен легкий трепет в травах, быть может, последнее усилие жизни.
При самом ее начале, направо от дороги,
под двумя развесистыми березами, находилась мелочная лавочка; окна в ней уже были все заперты, но широкая полоса света
падала веером из растворенной двери на притоптанную траву и била вверх по
деревьям, резко озаряя беловатую изнанку сплошных листьев.
Почти на том же самом месте дороги, где часа два тому назад они настигли Эмиля, — он снова выскочил из-за
дерева и с радостным криком на губах, помахивая картузом над головою и подпрыгивая, бросился прямо к карете, чуть-чуть не
попал под колеса и, не дожидаясь, чтобы лошади остановились, вскарабкался через закрытые дверцы — и так и впился в Санина.
Под буквой С — пальмовый лес, луна, показывающая, что дело происходит ночью, и на переднем плане
спит стоя, прислонясь к
дереву, огромный слон, с хоботом и клыками, как и быть должно слону, а внизу два голых негра ручной пилой подпиливают пальму у корня, а за ними десяток негров с веревками и крючьями.
Дул ленивый сырой ветер, обрывая последние листья с полуголых
деревьев, они
падали на влажную землю и кувыркались по ней, разбегаясь в подворотни, в углы,
под лавки у ворот.
Долго они бродили по острову без всякого успеха, но, наконец, острый запах мякинного хлеба и кислой овчины навел их на след.
Под деревом, брюхом кверху и подложив
под голову кулак,
спал громаднейший мужичина и самым нахальным образом уклонялся от работы. Негодованию генералов предела не было.
Было раннее утро; заря едва занялась; город
спал; пустынные улицы смотрели мертво. Ни единого звука, кроме нерешительного чириканья кое-где просыпающихся воробьев; ни единого живого существа, кроме боязливо озирающихся котов, возвращающихся по домам после ночных похождений (как он завидовал им!). Даже собаки — и те
спали у ворот, свернувшись калачиком и вздрагивая
под влиянием утреннего холода. Над городом вился туман; тротуары были влажны;
деревья в садах заснули, словно повитые волшебной дремой.
Отойдя вёрст двадцать от Алушты, мы остановились ночевать. Я уговорил Шакро идти берегом, хотя это был длиннейший путь, но мне хотелось надышаться морем. Мы разожгли костёр и лежали около него. Вечер был дивный. Тёмно-зелёное море билось о скалы внизу
под нами; голубое небо торжественно молчало вверху, а вокруг нас тихо шумели кустарники и
деревья. Исходила луна. От узорчатой зелени чинар
пали тени.
Одним скачком
попал он наверх, на плешинку,
под купой
деревьев, где разведен был огонь и что-то варилось в котелке. Пониже, на обрыве, примостился на корточках молодой малый, испитой, в рубахе с косым воротом и опорках на босу ногу. Он курил и держал удочку больше, кажется, для виду. У костра лежала, подобрав ноги в сапогах, баба, вроде городской кухарки; лица ее не видно было из-под надвинутого на лоб ситцевого платка. Двое уже пожилых мужчин, с обликом настоящих карманников, валялись тут же.
Мы сняли с себя ружья и прислонили их к
дереву, затем принялись ломать сухие сучья. Один сучок
упал на землю. Я наклонился и стал искать его у себя
под ногами. Случайно рукой я нащупал большой кусок древесного корья.
Под другим
деревом кучер вечно перегонял в медном лембике [Лембик — резервуар для перегонки и очистки водки.] водку на персиковые листья, на черемуховый цвет, на золототысячник, на вишневые косточки, и к концу этого процесса совершенно не был в состоянии поворотить языком, болтал такой вздор, что Пульхерия Ивановна ничего не могла понять, и отправлялся на кухню
спать.
Прикрываясь пальто, надетым в накидку, Павел Павлович медленным шагом обходил позицию. Всюду
под деревьями, на подостланных шинелях,
спали солдаты. Любавин вглядывался в их загорелые лица, полные безответной покорности судьбе, в эти, с виду такие невзрачные, простодушные лица, но принадлежащие тем серым, незаметным героям, от которых зависели теперь судьбы России. И, глядя на них, Любавин думал...
(Отцу). Ну, прощай, батюшка!
Спи, господь с тобой! А я теперь дождалась красных дней, я теперь всю ночку на воле просижу с милым дружком
под деревцем, потолкую я с ним по душе, как только мне, девушке, хочется. Будем с ним щебетать, как ласточки, до самой ясной зореньки. Птички проснутся, защебечут по-своему, — ну, тогда уж их пора, а мы по домам разойдемся. (Обнимает Гаврилу, садятся на скамью
под дерево).
Аристарх. Погоди, безобразный! (Прислуге). Вы тут пьяные-то по саду путаетесь, так вы смотрите, там у меня в капкан не
попадите; на хорька поставлен. Тоже прислуга! Не плоше хозяина. Да там у меня змей
под деревом.
Параша. Тихо… Никого… А как душа-то тает. Васи нет, должно быть. Не с кем часок скоротать, не с кем сердечко погреть! (Садится
под деревом). Сяду я да подумаю, как люди на воле живут, счастливые. Эх, да много ль счастливых-то? Уж не то чтобы счастия, а хоть бы жить-то по-людски… Вон звездочка
падает. Куда это она? А где-то моя звездочка, что-то с ней будет? Неужто ж опять терпеть? Где это человек столько терпенья берет? (Задумывается, потом запевает...
Эффект состоит в том, что вся дворовая и около дворов живущая птица закричит всполошным криком и бросится или прятаться, или преследовать воздушного пирата: куры поднимут кудахтанье, цыплята с жалобным писком побегут скрыться
под распущенные крылья матерей-наседок, воробьи зачирикают особенным образом и как безумные попрячутся куда ни
попало — и я часто видел, как
дерево, задрожав и зашумев листьями, будто от внезапного крупного дождя, мгновенно прятало в свои ветви целую стаю воробьев; с тревожным пронзительным криком, а не щебетаньем, начнут черкать ласточки по-соколиному, налетая на какое-нибудь одно место; защекочут сороки, закаркают вороны и потянутся в ту же сторону — одним словом, поднимется общая тревога, и это наверное значит, что пробежал ястреб и спрятался где-нибудь
под поветью, в овине, или сел в чащу зеленых ветвей ближайшего
дерева.
Лодка шла быстро; вода журчала
под носом; не хотелось говорить, отдавшись здоровому ощущению мускульной работы и тишине ночи. Меж
деревьев всем широким фасадом выглянул дом с белыми колоннами балкона; окна везде были темны: все уже
спят. Слева выдвинулись липы и снова скрыли дом. Сад исчез назади; по обе стороны тянулись луга; берег черною полосою отражался в воде, а дальше по реке играл месяц.
Кончилось все, а мы испугались, никак сообразиться не можем, друг на друга глядим: что же, мол, это такое — во сне али вправду? Только вдруг слышим: сзади, на том месте, где
спали мы,
под деревом, Буран у нас стонет…
Желая расположить мое сочинение по всем квинтиллиановским правилам, с соблюдением законов хрии, я, обдумывая его, пошел по дороге, шел, шел и, не замечая того, очутился в лесу; так как я взошел в него без внимания, то и не удивительно, что потерял дорогу, искал, искал и еще более терялся в лесу; вдруг слышу знакомый лай Левкиной собаки; я пошел в ту сторону, откуда он раздавался, и вскоре был встречен Шариком; шагах в пятнадцати от него,
под большим
деревом,
спал Левка.
Солнце начало пригревать его голову сквозь просветы
дерев и на повороте огненным потоком вливалось в глаза и слепило;
падали, тихо стукая, подъеденные червем яблоки, и
под черешнями, в сухой и рыхлой земле, копалась и кудахтала наседка с дюжиной пушистых желтых цыплят, — а он не замечал ни солнца, ни стука яблок и думал.
— Я не здешний, — отвечал амаликитянин, — но поезжай далее, и ты увидишь
под деревом девочку, которая
пасет коз, — та здесь живет и всех знает — она тебе может сказать о том, кто тебе нужен.
Но вместо этого, сам не знает уж как, он изо всех ног побежал с плотины и спрятался
под густыми яворами, что мочили свои зеленые ветви, как русалки, в темной воде мельничного затора. Тут,
под деревьями, было темно, как в бочке, и мельник был уверен, что никто его не увидит. А у него в это время уж и зуб не
попадал на зуб, а руки и ноги тряслись так, как мельничный рукав во время работы. Однако брала-таки охота посмотреть, что будет дальше.
Двор был тесный; всюду, наваливаясь друг на друга, торчали вкривь и вкось ветхие службы, на дверях висели — как собачьи головы — большие замки; с выгоревшего на солнце, вымытого дождями
дерева десятками мертвых глаз смотрели сучки. Один угол двора был до крыш завален бочками из-под сахара, из их круглых
пастей торчала солома — двор был точно яма, куда сбросили обломки отжившего, разрушенного.
Теряя плащи, ушибаясь о
деревья, натыкаясь на камни и
падая, они бежали в горы, гонимые страхом, и в тишине лунной ночи звонко гудела земля
под топотом многочисленных ног.
Это была бешеная скачка. Лошади прижали уши и понеслись, точно в смертельном страхе, а ямщик то и дело приподнимался и без слова помахивал правою рукой. Тройка как будто чуяла, хотя и не могла видеть этих движений… Земля убегала из-под колес,
деревья, кусты бежали навстречу и будто
падали за нами назад, скошенные бешеным вихрем…
Пальму привязали канатами, чтобы,
падая, она не разбила стен оранжереи, и низко, у самого корня, перепилили ее. Маленькая травка, обвивавшая ствол
дерева, не хотела расстаться с своим другом и тоже
попала под пилу. Когда пальму вытащили из оранжереи, на отрезе оставшегося пня валялись размозженные пилою, истерзанные стебельки и листья.
Бежал он долго, сам не зная, где и куда. И очутился он в дремучем лесу, и
упал от усталости
под деревом, и долго лежал без сил и без памяти, как будто бы оставила его на время душа его.
Мамаев. По рукам!.. Вот видишь, братец, деньги-то у меня есть… в этом комоде, да ключи запропастились…
под пол в щель что ли
попали, аль девка затеряла. А деньги самому нужны: барин мебель заказал —
дерева надо купить… время не терпит. Кстати, с тобою и инструментики.